Зайцева Людмила Васильевна

                                  

КРИНИЦА______________________

НАРОДНАЯ АРТИСТКА ЛЮДМИЛА ЗАЙЦЕВА

Ты настолько народная, что тебя не будут узнавать на улице.                                                                                           А. Джигарханян

 

Из хутора Восточного

— Родилась я на хуторе Восточном (Господи, что от него осталось в наши дни!). В годы мое­го детства это был процветающий хутор. Весь в вишнёвых, грушевых, яблоневых садах, возле каждой хаты палисадник, где с ранней весны и до заморозков всё цвело.

Так вот, родилась я у мамки моей поздней осенью, в Михайлов день (21 ноября), а в паспорте записано: 21 июля (Казанская Божия Матерь). Метрики были утеряны: хотели, видимо, чтобы я пораньше получила паспорт после школы и уехала (уже из Усть-Лабы). Когда у мамы спрашивали о моём рождении, то она отвечала: «Та як кукурузу уже убыралы».

Маму мою на хуторе очень любили за песни и голос, плясунья она была отменная, ни одна свадьба без нее не обходилась. К моему появлению на свет весь хутор нёс на пелёнки, у кого что было: кто рукав от рубашки, кто кусок от простыни старенькой, кто подол от платья. Люди тогда жили дружно.

Как жили? Да, видимо, как вся страна. В труде, в недостатках, но и в праздниках. На Рождество кололи кабана, и в этом участвовала вся ули­ца. Детвора носила по дворам кутью, колядовали, хлопцы постарше заходили в хаты рано утром, пели на образа, где теплилась лампадка, славили Христа. Все Святки ходили в гости к сватам, соседям, кумовьям. Заявлялись и с других хуторов: Копанского, Черникова, Нового, а также из станиц Марьянской, Новотитаровской, Величковской, и это казалось мне в детстве дальней далью, почти заграницей.

А как справляли Пасху! Детям дарили платьице или новую рубашку, ходили в Воронцовку в церковь освящать куличи, яйца. Я всё это любила.

Детство моё теперь кажется утерянным раем.

А какие спивы! (Спивы — это хоровые песни.) Песни пели старинные, казачьи. Мама, тётя Галя, дядя Андрей — все хорошо пели. Мамка вторила, тётка первым брала, а дядя басил. Я очень благодарна В. Захарченко, что он всё это рассыпанное богатство собрал и увековечил в казачьем хоре.

Земли у нас было много, хатка старенькая, под соломенной крышей. А попозднее колхоз поста­вил нам новую хату, и всем хутором её мазали, а после гуляли «входыны».

Моя дорогая тётя Маруся (жена дяди Андрея Никитовича Евтушенко) любила повторять: «Бу-дэ и на нашой вулыци празднык». И с этим чувс­твом я живу все годы, словами тёти подбадри­ваю себя в дни горести и печали.

Мама моя Ольга Ильинична Зайце­ва всегда твердила, что она не казачка, но воспитана отчимом-казаком. Моя бабуш­ка прибыла на Кубань на заработки с Полтавщины, из Лохвицкого уезда (а село не пом­ню), вышла замуж за Илью Зайцева в станице Нововеличковской. Я полагаю, что Зайци (так называли их в станице) были иногородние. Дед Илья Григорьевич Зайцев рано погиб от рук ка­ких-то разбойников, и бабушка пошла замуж в Марьянскую за казака Никиту Евтушенко. Ма­му мою он и воспитывал. Бабушка нарожала мно­го детей, но выжили трое: мама моя, тётя Галя и дядя Андрей. В 1933 году дед умер от голода, а бабушка перенесла время голодовки с детьми и умерла позже.

Мамочке моей досталась тяжёлая доля. Оси­ротела, растила брата и сестрёнку. В колхозе ра­ботала от зари до зари, а до колхоза — по наймам у зажиточных казаков. Её в стенгазетах протяги­вали за то, что в церковь ходила (и любила храм до конца своих дней). Молилась утром и вечером, посты блюла, к людям была милостива, и за это её любили. Господь даровал ей долгую жизнь, поч­ти никогда не болела и отошла в субботу, перед Пасхой, 26 апреля 2003 года в Москве.

В школу я пошла на нашем хуторе, а потом училась в Копанском. С хутора мы уехали в Усть-Лабу за отчимом, когда я была в шестом классе. Хату мама долго не продавала. Она так и стояла закрытая со скарбом, потом её продали, но мы ещё долго навещали хутор. Там уже свет провели, мы жили при лампах.

Как сейчас помню, мы с мамой поехали на базар. Лет десять мне было. И я первый раз купила книги — «Детство» и «Отрочество» Льва Толстого. С этого всё и началось. Мне открылась поэзия человеческих отношений, поэзия иной жизни — не моей, но даже более драгоценной, чем моя. Потом были Тургенев — «Муму», Короленко —«Дети подземелья». Меня захватил мир глубоких, дотоле неведомых переживаний. С этих пор я не просто существовала — я жила ожиданием чего-то высокого и прекрасного, если так можно выразиться, праздника чувств. Отсюда и проистекала вроде бы неожиданная жажда лицедейства, жажда перевоплощения. Играть — означало жить полной жизнью. Но не столько для себя, сколько для других людей, чтобы дать им вот такое же счастье, какое дал мне Толстой и Короленко. Душа моя была воз­вышена пониманием прекрасного и предощущением великого.

Но вот я — с четвёртого захода! —поступила наконец в Театральное училище имени Щукина и оказалась в очень непривычной среде. Эта среда требовала совсем иного отношения к жизни — лёгкого, скептического, насмешливого, время, видите ли, наступило «ироничное». Так что по слабости своей приходилось таить «и чувства, и мечты».

Я не сказала про кино. О, как я ждала дня, когда привезут в хутор кинофильм! Старалась помочь мамке, чтоб «заработать» на кино. При­возили кино из Новомышастовки, вешали на угол клуба динамики, крутили музыку, и к вечеру весь хутор шёл смотреть кино. Вообще, весь большой мир являлся мне через кино. Итальянское с Джиной Лоллобриджидой, французское с Жераром Филипом, Жаном Габеном и Даниель Дарье, наше родное с Ладыниной, Крючковым, Гурзо, Жаровым, Серовой, Целиковской. Как хотелось им подражать, походить на их героев и героинь! Ах, да, ещё патефон был, один на весь хутор, сходились в хате и слушали Русланову, а уж позднее, когда провели радио, я услышала Людмилу Зыкину.

Ничего особенного не приключалось, так жила вся страна, но мне всё же кажется, что наш хуторок особенный, мы и нынче тянемся друг к другу, он нас объединяет и, как я уже сказала, мы ощущаем его как потерянный рай...

«Я стала шукшинской актрисой»

— Я всегда хотела быть только актрисой, я родилась с этим. Никаких не было колебаний, перемен желания. Я всегда знала, что буду актрисой. То есть я не знала, буду или не буду, но то, что я всегда хотела быть актрисой, — знала.

Окончила школу, поехала поступать в театральное. Никуда в другое место не собиралась. Только в театральное, разумеется. А куда ещё? Поехала в Москву. Тут наступило горькое разочарование, потому что меня никуда не приняли, и потом Москва меня подавила, задавила. Моск­ва была для меня просто ужасным городом, было желание скорее отсюда уехать. Потом всё образовалось: попробовала — не поступила, поехала в Рязань, в ТЮЗе поработала год, потом приехала — поступила в Щукинское училище при театре Вахтангова, но уже сформировавшись сама, успокоившись и уже совершенно поверив в себя. В промежутках пришлось потрудиться штукатуром на стройке, разнорабочей, лаборанткой, уборщицей в райкоме партии.

Шукшин прошёл мимо меня в работе лёгким касанием, я работала с ним только на картине «Печки-лавочки». Надеялась участвовать в его очередной постановке —«Степан Разин»... А после смерти Шукшина в картине о нём «Праздник детства» я сыграла роль его матери Марии Сергеевны.


«Родная Кубань»  . 2/2011       

 

КРИНИЦА

 

Я, играя эту роль, вспоминала свою собственную маму, мысленно призывала её в свидетели, просила у неё совета. Много общего было между этими женщинами: деревенская смекалка и выносливость, трудолюбие и терпение, трудное одинокое материнство. Трудное, но прекрасное, ибо в нём они черпали утешение за все тяготы и невзгоды.

Роль эта стала для меня поистине этапной. И не потому, что она принесла мне Государственную премию. Было нечто более важное, чем даже общественное признание. Вспоминается теперь уже с улыбкой, что, получив предложение сниматься в роли молодой матери, я в глубине души переживала: ведь своих-то детей у меня пока не было — не встретился ещё человек, с которым можно было рука об руку пройти по жизни. И вот что такое судьба: на съёмках «Праздников детства» я встретила своего суженого — будущего режиссёра, а тогда актера Ген­надия Воронина. Конечно, мы возмечтали, что будущего сына назовём в честь Василия Шукшина, а когда родилась дочка, решили: всё равно будет Васькой, Василисой. Шукшину я обязана всем. Это самое «всё» гораздо шире, чем личная судьба.

Шукшин — это явление в русской жизни. Тогда, когда мы все растворились в советском человеке (были грузины, армяне, литовцы, а русских не было, да и сейчас нет), он пришёл сказать своё слово о русском человеке, который любил, страдал, ненавидел, сражался. Шукшину можно сказать спасибо уже только за то, что он был.

Василий Макарович Шукшин очень многих людей сделал. Знаете, как во время за­столья: все веселятся, шумят, перебивают друг друга, и неожиданно приходит чело­век — и все замолкают и слушают только его. Так и в кино у Шукшина: мы, его актёры, все где-то снимались, снимались, и вдруг пришёл Шук­шин... Рядом с ним очень трудно стоять. Всё лицедейство сваливается, уходит. Это не главное в профессии.

Никто не смог его заменить, ему нет равных. И я не вижу того, кто может рядом с ним встать. В России, чтобы тебя услышали, надо надорваться. Шукшин кричал, кричал — надорвался. И если в советской литературе были люди, которые могли говорить правду о русской деревне, о русском народе, о том, что Россия стоит на пороге гибели (Белов, Распутин, Абрамов, Алексеев), то в кинематографе Шукшин был единственным... Он был одинок в кино, с ним рядом был только, пожалуй, Анатолий Заболоцкий, его оператор.

Я никогда не могла играть то, что не ощущала лично, что мне не близко, что меня не волновало бы как женщину, мать, дочь, гражданина... Профессией своей можно помочь человеку выжить, помочь человеку жить, а можно человека опустить, сказать, что он — ничтожество, мер­зость, дрянь, что он вообще ничего не стоит, что он — случайное явление на этой земле, что он возник случайно.

Мои зрелые годы пришлись на излом времени. К концу восьмидесятых социального героя, ориентированного на проповедь добра и благо­родства, вытеснил «человек толпы», в сущности антигерой... Талантливый художник не может уйти от осуждения собственнической психологии и порождённого его хищничества.

Моё восприятие искусства осталось прежним. Я не меняю своих убеждений. Мой девиз: верность. Всё, что мне было дорого вчера, остаётся дорогим и сегодня.

У Людмилы Зайцевой были счастливые годы в кино. Сегодня она выбрала для себя стезю неучастия в «процессе всеобщего греха», и ей, конечно, трудно. Но она не жалуется и продолжает работать.

— Десять лет я живу в другой стране, но надо жить дальше. Только выбрать, с кем ты. Надо не кланяться золотому тельцу. Меня часто угне­тают всякие неприятности, но многим людям хуже, чем мне. Я не могу причислить себя к разряду людей несчастных. Конечно, можно куда-то ходить, знакомиться, зарабатывать, продаваться. Мне это скучно и неинтересно, я не умею притворяться. Если я и притворюсь, мне же будет от этого хуже, на каком-то этапе я сорвусь. Я не актриса с обложки журнала «Караван историй». Я просто русский человек, женщина, которая в силу обстоятельств стала актрисой. Во мне никогда не было желания стать кинозвездой...


 

                                                                                Родная Кубань  2/2011

КРИНИЦА


 

Я мало сейчас снимаюсь в кино, но об этом не жалею. Не осуждаю и актеров, кто играет всё подряд и считает, мол, какая разница, надо за­рабатывать деньги и жить своей профессией. Не знаю, может, они лукавят... Часто бывает жалко хороших актёров в недостойных ролях. Но в конце концов это их выбор. Мне, например, не всё равно, что я буду произносить с экрана или сцены, к чему звать людей, что в них вселять. Ни в коей мере не хочу себя сравнивать с великими. Но разве можно даже представить, что Мария Николаевна Ермолова, которая играла потрясающий героический репертуар Малого театра, вдруг подалась бы в варьете или кабаре?

Известна история о том, что однажды на приёме у министра культуры Екатерины Фурцевой присутствовал актёр Михаил Ульянов. Только что он сыграл роль спекулянта в фильме «Тишина» у Басова. А Фурцева спросила артиста: как после таких прекрасных ролей положительных героев (председателя и прочих), на которых равнялась вся страна, вы могли сыграть взяточника? Он начал объяснять, что он же актёр и лице­дей, это его профессия... А Фурцева, помолчав, сказала: «Но лицато надо выбирать!..»

Нас любили за наши роли, в которых люди узнавали самих себя. И не только себя.

Герои были как бы на пьедестале, чуть лучше, чем «я», и поэтому к ним тянулись. Ведь это всё воспитывало, «работало» на дух человечес­кий — и «Чапаев», и фильмы о войне («Она защищает Родину», «Зоя», «Парень из нашего города»...) Наше кино помогало людям жить.

Её фильмы

«Здравствуй и прощай»

«Печки-лавочки»

«Праздник детства»

«Маленькая Вера»

«История Аси Клячкиной»

«А зори здесь тихие»

«Ксения, любимая жена Фёдора»

«Строгановы»

«На заре туманной юности»

«Царевич Алексей»

«Затерянные в песках»

«Рассказ неизвестного человека»

«Остановился поезд» и др.


 

Сожаления

— А потом всё вдруг разом нарушилось. В 92-м мы потеряли великую державу. Население оказалось ограбленным. Исчезла объединяющая людей идея. Воцарились безверие, смута,
хаос, ложь. Настала эра бездуховности. Отечественная культура уступает позиции перед деляческим, бесчеловечным Западом. Кинематограф новой волны целиком подражателен. Безжалостные гангстеры, ковбои с пистолетами заполонили наши экраны. А вместо светлого лика матери, трудовой женщины, жены и надёжной подруги рабочего человека на авансцену выползли холёные прожигательницы жизни в светских салонах, авантюристки, проститутки.

А Москва, Москва!.. Что стало с Москвой?! Это был символ Родины, надёжности, мудрос­ти, правды, которую можно найти. А сейчас — это символ разрушения, продажности и воровства. Москва стала городом, ненавистным русским людям. За годы реформ удалось привить нена­висть к основообразующим символам государства: к столице, армии, власти. Да что повторять одно и то же! Мы говорили об этом и пять, и десять лет назад. И как же больно, что ничего не изменилось — только хуже стало.

С Богом в душе

Людей безгрешных не бывает, но я всегда старалась жить по законам Божиим, в меня это заложили родители, за что я им благодарна без границ. В нашем хуторе, где я росла, вообще не было церкви. И люди были безграмотными, наверное, даже Библии не читали. Но знали наизусть молитвы и жили, как православные христиане. Я с детства знала, что лгать нельзя, это грех. Мужа чужого увести, семью разрушить — страшный грех. Не работать нельзя, «ибо труждающийся достоин пропитания» (Евангелие от Матфея, глава 10, стих 10). Нужно признать: старики сохранили нам нашу веру. И если своих внуков они не учили по Закону Божиему, то учили их вере своей праведной жизнью и молились за них! Можно ведь каждый день цитировать Евангелие, ноне жить по нему. А русский человек живёт по Евангелию.


 

  • 2/2011        143

КРИНИЦА


 

Кубань родная

—Мне всегда интересно всё, что связано с Кубанью: как живут люди, какой урожай собрали, какая погода... Москва — место жительства, а Кубань была и останется родиной.

С Кубани хоть и давно уехала, но словно не уезжала. Всё время возвращаюсь — к родственникам, друзьям. И воспоминания не оставляют. Как приезжала в Краснодар — город детских соблазнов. И голова кружилась, когда проходила мимо тележек с мороженым, мимо киосков, в которых можно было купить фотографии любимых артистов. Помню сельский клуб, как крутили в нём трескучую ленту. Плёнка рвалась, и пацаны свистели через два пальца. Только вновь застрекочет аппарат — зрители немеют.

Я по-прежнему свободно приезжаю, и тогда собирается полная хата народу. Дружу с семьями Золочевских, Саркисян, Шипицыных, Забазновых, Сериковых, Николаенко, Тамарой Савенко, Ольгой Трученко, Ларисой Луценко... Многих с детства знаю. В нашем классе учи­лись дети разных народов: русские, евреи, поляки, адыги. И никакого противостояния между нами не было. Все свои. Нас правильно воспи­тывали.


 

Редакция использовала разные беседы Л. В. Зайцевой с журналистами. Глава «Из хутора Восточного» прислана В. Лихоносову в форме письма (ред.).